?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Арьес Ф. Размышления по истории гомосексуальности. Часть 1.
antnis
Не-позитивная позитивистская предыстория.
Данная статья Филиппа Арьеса была опубликована Communications (1982 V. 35, N. 1. P. 56-67) и привлекла мое внимание по двум причинам. Во-первых, довольно известный историк, автор книг "Ребенок и семейная жизнь при старом порядке", "Человек перед лицом смерти", весьма неординарный исследователь, вызвавший подъем интереса к этим темам (см. H. Hendrick Children and Childhood// Refresh 15 (Autumn 1992)) обратился к маргинальной области для историков культуры, повседневности, ментальности (хотя, конечно же, сейчас в Западной Европе она приобрела свое место), во-вторых, она (история гомосексуальности) рассмотрена совершенно с других позиций. Арьес с его концептуализацией нашел весьма интересный подход. 

Статья была переведена поначалу вольно, поскольку предполагалось, что она так и останется в личном использовании. После знакомства с позицией автора, я постарался получить у правообладателей на нее разрешение на перевод и публикацию. Случайно появилась возможность ее опубликовать в одном из московских сборников, однако, издательству требовалось не электронное письмо с подтверждением согласия, а официальный документ. Но, к сожалению, несмотря на обилие электронных писем, а затем звонков по указанному на сайте правообладателя телефону, связаться хоть с чем-нибудь не удалось (автоматическая тетенька на французском утверждала, что телефон не обслуживается). Позже и сайт прекратил работу, а издатель уже не ждал.  Публикация перевода статьи так и не состоялась.

Я всё же решил выложить перевод в сети.

Размышления по истории гомосексуальности

Очевидно, что ослабление запрета на гомосексуальность, как это показывает Майкл Поллак, – это один из бичей, наносящих удар по нынешней нравственности нашего западного общества. Гомосексуалы формируют сегодня сплоченную группу, конечно, все еще маргинальную, но уже осознавшую свою идентичность; она требует прав у доминирующего социального большинства, которое до сих пор не принимает ее (и даже во Франции резко реагируют на сексуальные правонарушения, когда они происходят между двумя индивидами одного пола – законодательство усиливает наказание), но эта группа еще также не уверена в себе и даже колеблется в своей убежденности. Однако, двери открыты для толерантности, даже к согласию, что тридцать лет назад было немыслимым. Недавно журналы сообщали о бракосочетании, на котором протестантский пастор (отверженный своей церковью) венчал двух лесбиянок, отнюдь не на всю жизнь, конечно (!), но на как можно больший срок. Папа был вынужден вмешаться, чтобы напомнить о паулиановом осуждении гомосексуальности, в чем прежде не было бы необходимости, если бы не обнаружились соответствующие тенденции в лоне самой Церкви. Известно, что в Сан-Франциско у геев есть свое лобби, что также следует учитывать. Короче, гомосексуалы на пути к собственному признанию, и ныне довольно консерваторов-моралистов, чтоб возмущаться по поводу их дерзости, а также слабости оказываемого им сопротивления.  Тем не менее у Майкла Поллака зарождается сомнение: эта ситуация  может продлиться недолго, все даже может обернуться вспять, а Габриел Мацнефф (Gabriel Matzneff) вторит ему в Le Monde (5.1.1980) в статье с заголовком «Подпольный рай» - уже рай, но еще подпольный. «Мы станем свидетелями возвращения нравственности и ее триумфа. [Успокойтесь, это – не завтра!] Также нам придется прятаться еще больше, чем прежде. Будущее – в подполье».

Воцарилось волнение. Верно, что существует способ восстановления контроля, который, впрочем, направлен скорее на безопасность, чем на восстановление нравственности[1]. Первый ли это этап? Между тем, нормализация сексуальности и гомосексуальности зашла уже далеко, чтобы поддаться давлению со стороны полиции и юстиции. Следует признать, что положение, достигнутое гомосексуальностью,  обязано не только толерантности, широте взглядов – «Все позволено, ничто не имеет значения…» Есть более тонкие и более глубокие вещи и, без сомнения, более структурированные и категоричные, по меньшей мере, для длительного периода: отныне общество в целом, пусть и с некоторой устойчивостью готово к принятию модели гомосексуальности. Вот один из тезисов, который меня поразил больше всего в докладе Майкла Поллака: модели глобального общества приближаются к представлению гомосексуалистов о них, а приближение вызвано искажением образом и ролей.

Я воспользуюсь эти тезисом. Доминирующий образец гомосексуала, начиная с того времени (т.е. с XVIII - начала XIX века до начала XX-го века), когда он сам осознает свою уникальность и воспринимает ее как болезнь или извращение, – это женоподобный человек: травести с высоким голосом. Здесь можно усмотреть приспособление гомосексуала к доминирующей модели: у мужчин, которых он любит, женский вид, и это остается в общем русле того, что успокаивает общество. Впрочем, они могут также любить детей или весьма молодых людей (педерастия): очень древние отношения, которые мы можем даже назвать классическими потому, что они проистекают со времен греко-римской античности, а также присутствуют в мусульманском мире, несмотря на аятоллу Хомейни и его палачей. Они соответствуют традиционным образовательным практикам  или инициации, которая, впрочем, может выродиться в искаженную и скрытную форму: особенная дружба граничит с гомосексуальностью, без того чтобы осознавать или признавать ее.

По Майклу Поллаку сегодняшний эталон гомосексуалов часто отбрасывает и отталкивает эти два предыдущих образца: женоподобный тип и педофил, и замещает их образом мачо, спортсмена, супермена, даже если эти образы сохраняют определенные черты юноши, как это можно видеть, для сравнения, в мексикано-американском изобразительном искусстве 20х-30х гг. или в советском искусстве: образ атлета-байкера, закованного в кожу с кольцом в ухе, - образ, снискавший популярность среди всех возрастов, впрочем, независимо от собственной сексуальности, - тип юноши, с которым даже женщины стремятся сравниться. Это та ситуация, когда мы не всегда знаем, с кем имеем дело: с ним или с ней?

Стирание разницы между полами у подростков, не есть ли это подлинная черта нашего общества, общества-унисекс? Роли – взаимозаменяемы, как отца, так и матери, также как и сексуальных партнеров. И удивительно, что единственная модель – это мужественная. Силуэт девушки приближается к силуэту юноши. Она потеряла плавные изгибы, которыми восхищались художники XVI-XIX веков и которые еще в почете в мусульманском обществе, возможно, потому что они еще связаны с материнским долгом. Сегодня никто не станет подшучивать над девичьей худобой, как это делал поэт минувшего столетия:

Кого волнует худоба, о мой объект любви!

Ведь, если грудь твоя плоска, то будет сердце ближе[2].

Если вернуться чуть назад во времени, возможно, найдутся какие-нибудь подходящие признаки какого-то другого общества со слабой тенденцией к унисексу, в Италии Кватроченто, но тогда модель – менее мужественна, чем сейчас, и стремилась к андрогинности.

Принятие всей молодежью внешнего облика по своему происхождению, несомненно, гомосексуального возможно объясняет и ее любопытство часто сочувственное к гомосексуальности, у которой она заимствует некоторые черты, присутствию которых она рада в местах собраний, знакомств, развлечений. «Гомо» стал одним из персонажей современной комедии.

Если мой анализ верен, то мода на унисекс становится явным признаком общих изменений в социуме: толерантность по отношению к гомосексуальности возникает из изменения репрезентации самих полов, не только их функций, их значения в профессии, в семье, но и их символического образа.

Мы пытаемся уловить то, что сейчас проносится у нас перед глазами: но можем ли мы получить образец отношений более ранних, чем они изложены в письменных запретах Церкви? А ведь имеется широкая область для такого исследования. И мы будем придерживаться такому предположению, которое могло бы стать основой для исследований.

В последнее время стали появляться книги, которые  заставляют думать, что гомосексуальность является изобретением XIX века. Майкл Поллак  был осторожен в дискуссии, которая родилась после его доклада. Между тем проблема оказалась любопытной. Условимся: это не означает, что не было прежде гомосексуалов – это смехотворная гипотеза. Но при этом было известно только гомосексуальное поведение, связанное с определенным возрастом жизни или с определенными обстоятельствами, которое не исключает у тех же индивидов сосуществующих гетеросексуальных практик поведения.  Поль Вен обратил внимание на то, что наши знания о классической античности не позволяют говорить о  гомосексуальности или о гетеросексуальности, но следует вести речь о бисексуальности, открытое проявление которой оказывалось обусловленным случаем встреч, а не биологически.

Несомненно, появление суровых моральных норм, контролирующих сексуальность, опираясь на мировую философскую концепцию такую, как христианство, которое развивало их и донесло до наших дней, покровительствует более жесткому термину «содомия». Но это термин, подсказанный поведением мужчин из Содома в Библии, обозначает скорее акт, называемый противоестественным (more canum), чем masculorum concubitus, также понимаемый как противный природе. Так, гомосексуальность была тогда четко отделена от гетеросексуальности – единственной нормальной и допустимой практики, но и она в тоже время была занесена в длинный список извращений; западная ars erotica – это каталог извращений всего греховного. Таким образом, создается категория извращения, или как тогда говорили,  сладострастий, из которых гомосексуальность уже с трудом можно выделить. Разумеется, ситуация более сложная, чем  представляется в этом слишком грубом описании. Мы вскоре вернемся к примеру,  характеризующему эту сложность, которая обернется амбивалентностью у Данте. Гомосексуал в Средневековье и при Старом порядке[3] был, так сказать, извращенцем.

В конце XVIII в. – начале XIX в. он становится уже монстром, ненормальным.  Эта эволюция сама собой порождает проблему соотношения между средневековым или ренессансным монстром и биологической ненормальностью эпохи Просвещения и начала современной науки (см. J. Ceard). Монстр, карлик, а также старуха, которая ассоциируется с колдуньей, - всё это оскорбление самому творению, обвиняемые в своей не иначе как дьявольской природе.

Гомосексуал начала XIX века унаследовал все эти проклятья. Он одновременно был и ненормальным и извращенцем. Церковь была готова признать физическую ненормальность, которая делала из гомосексуала женомужчину, ненормального и женоподобного мужчину, и это стоит запомнить, потому что этот первый этап формирования автономной гомосексуальности прошел под знаком женоподобия. Жертва этой ненормальности, конечно, была не виновата, но от этого она не становилась менее подозрительной, подверженной своей природой больше чем кто-либо другой греху, более способной к совращению ближнего своего и вовлечения его на тот же путь, а поэтому ее следовало запереть как и женщину или надзирать за ней как над ребенком и подвергать постоянному подозрению со стороны общества. Этого ненормального именно по причине его ненормальности подозревали в  том, что он станет извращенцем, преступником.

Медицина, начиная с конца XVIII века, приняла клерикальную точку зрения на гомосексуальность. Она стала болезнью, в лучшем случае недугом, клиническое исследование которого позволяло затем и его диагностику. Несколько недавно появившихся книг, авторы некоторых из них Ж-П. Арон и Роже Кемпф (J.-P. Aron; Roger Kempf), предоставляли слово этим удивительным врачам и их пациентам, а эти книги снискали популярность. Так, в глубине прежнего маргинального мира проституток, доступных женщин и развратников возникает новый вид, сплоченный и гомогенный, со своим врожденными физиологическими особенностями. Врачи начинают учить определять гомосексуалов, которым, однако, удается не выделяться. Проверка анального отверстия или пениса представлялась достаточным средством для того, чтоб их выявить. Они представляли собой специфичную аномалию, схожую с обрезанными евреями. Гомосексуалы образовывали некую этническую группу, даже если их особое качество и было приобретенным, а не детерминировано рождением. Медицинская диагностика была построена лишь на двух основаниях. Первое – физическое: стигматы порока, которые, впрочем, находили практически во всем, у развратников и алкоголиков; второе – нравственное: практически природная наклонность, которая толкала к пороку и которая могла испортить здоровые элементы общества. Перед лицом изобличения, которое-то и присваивало им новый социальный статус, гомосексуалы защищались, с одной стороны, тем, что скрывались, с другой стороны, тем, что сознавались. Патетические и жалкие, а иногда и циничные исповеди – это уже восприятие нашего времени, но всегда это было мучительное признание в своем отличии одновременно непреодолимого постыдного и вызывающего. Эти признания не подлежали публикации, либо огласки. Одно из них было послано Золя, который не имел ни малейшего представления, что с этим делать, а после передал его кому-то другом, чтобы от него избавиться. Такие позорные признания не вызывали протеста. Если гомосексуал совершал «выход из шкафа», то этот выход вел его в маргинальный мир извращенцев, где он и прибывал, пока медицина его оттуда не изымала на протяжении XVIII века для своих собраний уродств и заразы.

Аномалия здесь выражалась по полу и его амбивалентности – женоподобный мужчина, или женщина с мужскими половыми органами, или андрогин.

На втором этапе гомосексуалы отказываются сразу и от «шкафа», и от перверсий, чтобы теперь уже потребовать право быть открыто такими, какими они есть, чтоб утвердить свою нормальность. Мы это уже увидели. Эта эволюция сопровождалась сменой модели: мужественная модель заменила женоподобный или мальчиковый тип.

Но здесь речь вовсе не идет о возвращении к античной бисексуальности, как ее практиковали в определенном возрасте, при инициации или зверскими посвящениями в колледж, которые держались еще долгое время у подростков. Этот второй тип гомосексуальности наоборот исключает гетеросексуальные отношения или из-за бессилия, или из-за обдуманного предпочтения. Теперь уже не медики и не клирики выделяют гомосексуальность в отдельную категорию, вид, это теперь сами гомосексуалы отстаивают свое отличие, и таким образом они противопоставляют себя остальному обществу, все еще требуя своего места под солнцем.

Я бы хотел, чтоб Фрейд отклонил бы следующее утверждение: «Психоанализ полностью отказывается от признания того, что гомосексуалы образуют особую группу со своими особыми качествами, которые могли бы их отделить от других индивидов». Тем не менее, оно не воспрепятствовало тому, что вульгаризация психоанализа подтолкнуло несколько к освобождению гомосексуальности, сколько к ее классификации по видам вслед за врачами XIX века.

Меня хотели уверить, что молодость или юность в действительности не существовали до XVIII века – юность, история которой была примерно такой же (хотя и с некоторым хронологическим разрывом), как и история гомосексуальности: сначала Херувим, женоподобный, затем Зигфрид, мужественный.

Мне справедливо в качестве возражения приводят (Н.З. Дэвис) случаи аббатств молодежи[4], «субкультуры» лондонских подмастерьев…, которые свидетельствуют о социальной активности, присущей юношеству, об общности интересов юношей. И это, действительно, правда.

У молодости сразу были и статус, и функции как в вопросах организации сообществ и их досуга, так и в вопросах работы и мастерской перед лицом шефа и шефини. Иначе говоря, имелась разница в положении между неженатыми юношами и взрослыми. Но эта разница, если она их и противопоставляла, не разделяла их на два не сообщающихся мира. Юношество не было институализировано как отдельная категория, хотя у юношей были функции, которые относились только к ним. Вот почему почти не было прототипа юноши. Этот поверхностный анализ допускает некоторые исключения. Например, в XV веке в Италии или в литературе елизаветинской эпохи, кажется, тяготели к образу молодого элегантного человека худощавого телосложения, который был не без двусмысленности и производил своим внешним видом впечатление гомосексуала. Начиная же с XVI и XVII веков напротив – берут верх силуэты сильного и мужественного взрослого или плодовитой женщины. Образец Нового времени (XVII век) – это молодой мужчина, но не молодой человек (юноша), именно молодой мужчина со своей женой возвышается на вершине пирамиды возрастов. Женоподобие, мальчиковость или даже хрупкая «молодость» периода Кватроченто чужды представлению того времени.

Наоборот, в конце XVIII века, а в особенности в XIX веке юношество примется за собственное обоснование одновременно с тем, как оно постепенно теряет отдельное положение в глобальном обществе, органическим элементов которого оно перестает быть, чтобы стать лишь его «прихожей». Этот феномен разгораживания начинается с XIX века (эпоха романтизма) в школьной буржуазной молодежи (школьники). Судя по всему, он становится всеобщим после Второй мировой войны, и юношество представляется нам с этого момента отдельной возрастной группой - огромной и массивной, слабо структурированной, в которой очень рано вступают, и покидают поздно и с трудностями, что происходит сразу же после женитьбы. Она стала неким мифом.

Именно это юношество с самого начала было мужским, девочки же продолжали и дальше жить жизнью взрослой женщины и участвовать в ее делах. Затем, как это имеет место быть сейчас, когда юношество стало смешанным и одновременно приобрело тип унисекс, девочки и мальчики приняли общую модель - более мужественную.


[1] Эти строки были написаны в атмосфере моральных порядков и одержимостью безопасностью в 1979-1980 гг.

[2] Слова из стихотворения Луи Буйе (прим. пер.)

[3] Дореволюционная Франция (прим. пер.).

[4] Объединение молодых деревенских холостяков (от половозрелости до 25 лет) во Франции XV-XVII вв., занимавшихся организацией праздников и развлечений, а также присматривавшими за соблюдением моральных устоев семейной жизни в селе (прим. пер.).


  • 1
Дружище, в нашей традиции - Поль Вен или Вейн (не Вьен), Роже Кемпф лучше Роджера; но главное: "время Люмьеров" - это на самом деле эпоха Просвещения :)

  • 1