Previous Entry Share Next Entry
eelco runia Presence- Элко Руниа Присутствие (гл. 3)
antnis
3. ПРОГУЛИВАЯСЬ ПО ПЛОСКОСТИ ВРЕМЕНИ
Чтобы понять, как непрерывность (континуитет) и разрыв (дисконтинуитет) сплетены между собой, нам бы стоило начать с того, что забыть о времени, и вместо того подступить к прошлому в той манере, как Фридрих Великий подступал к своим врагам на поле битвы: в обход. Для того, чтобы вступить в схватку с разрыв (дисконтинуитетом), потребуется корректировка, на которую не многие философы истории решатся: сфокусироваться не только на прошлом, но и на настоящем, не только на истории как на том, что безвозвратно ушло, но на истории, как на  продолжающемся процессе. Это корректировка практически не отличается от той существенной модификации, которую намеревался сделать Фрейд в своем подходе к прошлому пациентов.  В 1900-е гг. Фрейд оставил попытки достичь прошлое сразу. Вместо того, чтобы самому обратиться к чарующим рассказам своих пациентов, которые сами жаждали их поведать, он предпочитал, не ранкеанское «обращение к источникам», а радикальный (и парадоксальный) «презентизм». Вцепившись в настоящее изо всех сил, через анализ симптомов и переносов, что вынуждал их самих почувствовать «здесь и сейчас» аналитическую схватку, Фрейд был способен выступить с более «оригинальными», более «убедительными», более «эффективными» версиями прошлого  своих пациентов, чем они когда-либо прежде развлекали себя.
Фрейд, короче говоря, выявил, что то, что выглядит как прямой путь к прошлому, никогда не уведет тебя дальше пределов видимости твоей точки отправления, в то время как анализ настоящего может ввергнуть тебя в такие глубины, о которых ты даже не подозревал, что там вообще можно побывать. Тем же способом новаторское историческое мышление не начинается с акцента на истории, но заканчивается им. Оно не тут же погружается в историю, но приоткрывается  с выяснения, в чем настоящее не может быть понято, не иначе как через обращение к истории. Прошлое, которое легко доступно, раздвигающее свои ноги, предлагая само себя, которое циркулирует в обществу (как пробник), такое прошлое возможно и не мертво, но, несомненно, является не более чем отражением того, что мы уже знаем. Тем не менее, прошлое, которое отсутствует в нашей мифологии, прошлое, прошлое, которое является подсознательной Aktuelle Macht, нежели свободно распространяемым пробником, - именно это прошлое ждет того, чтобы быть осмысленным.
Res gestae, или, прибегая к фразе Спинозы еще раз, ordo et connexio rerum таким образом должно будет означать «поперечное сечение сквозь время, которое представляет себя в каждый момент сознанию», означать, другими словами, «реальность, [9] в которой мы живём». Таким же способом historia rerum gestarum, ordo et connexio idearum Спинозы могут быть поняты не так, как это описали некоторые мертвые белые мужчины, но как ассамбляж текстов, методов, кодов, привычек, тем, трендов и мод, которые мы сейчас считаем практикой или дисциплиной истории. Обозначенные таким образом обе структуры – «реальность сегодняшнего дня», а также «дисциплина истории» - предлагают самих себя как поверхность для обозрения – поверхности, состоящие из элементов различных исторических «глубин». Рассматривать поверхность того, что происходит во время терапевтического сеанса с «равномерно парящим вниманием» было именно тем, что Фрейд советовал своим коллегам[1].
Обе поверхности – «реальность настоящего дня» и «дисциплина истории» - могут быть сравнены с городом. Существуют «структуры» всех размеров и функций, некоторые очень старые, некоторые относительно новы, некоторые все еще строятся. Некоторые части города – растут, другие - пустеют. Некоторые части бережно восстанавливаются, другие же  - ветшают. Имеются районы, которые однажды были разрушены  войной (следы от которой могут остаться, а могут и нет), районы, которые практически полностью изменены общественными сооруженияит, районы, в которых «время остановилось». Существуют гетто и элитные районы, станции и торговые молы, памятники и запретные зоны, мусорные свалки и прибежища и, конечно же, существует нескончаемо запутанная, хотя более-менее работающая инфраструктура, отчасти видимая (надземная), отчасти подземная, отчасти беспроводная. Я бы не стал называть такой город палимпсестом: город не равномерно описан, но местами, беспорядочно, удачно, непостоянно. Положение, которое я хочу доказать, заключается в том, что обе поверхности: «реальность сегодняшнего дня» и «дисциплина истории», в одно и то же время тесно переплетены, «органично», действуя в итоге как месиво вещей, которые генетически, онтологически и экзистенциально разделены. Они обе – и я повторяю: в одно и то же время – чудо непрерывности (континуитета) и разрыва (дисконтинуитета).
«Континуитет» и «дисконтинуитет» не в историческом, темпоральном, «вертикальном» смысле, но в пространственном, «горизонтальном» смысле «бытия полностью вплетенном» и «полностью соприкасающемся». Попробовать вообразить непрерывность (континуитет) и разрыв (дисконтинуитет)  во временном разрезе   сложно, да и практически невозможно. Чтобы понять непрерывность (континуитет) и разрыв (дисконтинуитет)  потребуется  способность «прогуляться» по всем рассматриваемым событиям – но как только мы начнём оглядываться, второе измерение, для которого требовалось рассмотрение событий под различными углами, вдруг исчезнет. Кажется, что в современной культуре возникает сложность в восприятии времени как «плоского», не говоря уже о «пространственном». Генри Глэсси отмечает, что до недавнего времени в сельских районах Ольстера время переживалось относительно «Великих дней, которые возвышаются над временем как холмы над землёй, обозначая центры, позволяя границам ускользать от внимания»[2]. У нас – современников, как бы то ни было, вымуштрованное, выпрямленное время настолько, что требуется необычайная, практически прустинианская попытка «перестать думать» о линейности, к которой мы уже приучились. [10]
Занимательно то, что, начиная со Св. Августина и заканчивая Пьером Нора писатели, очарованные проблемой непрерывности (континуитет) и разрыва (дисконтинуитет)  переносили проблему времени в пространство. Некоторые из самых восприимчивых были романистами и своенравными гениями, которых до сих пор историки и философы истории не воспринимали всерьез. Анализ того, как, например, в литературном воображении проблемы времени трансформировались и далее исследовались в проблемы пространства, которое и само следовало бы изучить, но такое исследование должно было бы обязательно включить Вальтера Скотта. Скотт часто уподобляет свои книги «пути»[3] и в Уэверли ландшафт Шотландии – это не просто сценический фон, но плотное, нагруженное и разнообразное присутствие того, что случилось в шотландской истории в промежутке между серединой XVII и XVIII веков. Странствуя через это присутствующее прошлое, Эдвард Уэверли застаёт историю в местах, которые он посещает, и в людях, которых он встречает, и ощутимые всем телом пространственные отношения заставляют его осознать, что, например, мерзости гражданской войны одновременно очень близки и очень далеки. «Уэверли казалось просто сном, - пишет Скотт, - что подобные насилия никому не представлялись чем-то из ряда вон выходящим и о них толковали как о привычных и естественных явлениях, повседневно случающихся в непосредственном соседстве, и, главное, что все это происходило не где-нибудь за тридевять земель, а в пределах благоустроенного в иных отношениях острова Великобритании»[4].
Еще более проницательным, чем Скотт, был Бальзак, романист овладел недавней революционной историей, но этот тот романист, который после «Шуанов» (Les Chouans) более не обращался к историческим романам. Бальзак – это не просто «хронист» эпохи Реставрации, но важнейший пример писателя, который переводит время в пространство. Читатель «Человеческой комедии» остается под впечатлением, что Бальзак неспособен был пережить прошлое иначе как через фактическое присутствие – и он не смог пережить настоящее иначе как в потенциальном прошлом. Бальзак «видит» места, которые он описывает через, с одной стороны, проникновение в их историческую глубину, а, с другой стороны, через удивление тому, как они будут выглядеть  как «история» для будущих поколений. В Комедии Бальзак представляет свой прием перевода времени в пространство на различных уровнях. На самом общем уровне он рассматривает непрерывность (континуитет) и разрыв (дисконтинуитет)   между Старым режимом и Францией периода после Наполеона с точки зрения отношений между сельской местностью и Парижем. На среднем уровне имеется тот «самый философский город» - Париж[5]. Для Бальзака дешифровка Парижа – это погружение в историю. Кварталы, предместья и отели парижской метрополии воплощают во вселенной Бальзака фактическое присутствие революционного периода как такового – с собой как с его историком, превратившимся в секретаря[6].
Еще меньший масштаб в книге, которую можно считать «пупом» Комедии – Шагреневая кожа. В Шагреневой коже (1831) втиснуто так много истории в небольшое пространство, что у читателя может разыграться клаустрофобия. В трех комнатах антикварного магазина собраны вещи всех времен и мест, вся история: светская, культурная, духовная – в беспорядке. [11] В этой «философской мусорной свалке»[7] сама кожа, маленький кусочек ослиной кожи, воплощает то, что было для Бальзака действительным наследием революции и последним вызовом своего времени: тот факт, что исторический процесс потерял свою самоочевидную природу: как что-то данное (опекаемое богом или его земным воплощением), а теперь история досталась налогоплательщиками, превратившимися в граждан. Волнующая сила взяться и проложить свой курс в будущее обходится недешево, ее цена, как подметил Бальзак, - жизнь. Бальзак метко описывает встречные требования истории и жизни в пространственной метафоре – в размерах ослиной кожи. Магия кожи это то, что «Le cercle de vos jours, figuré par cette Peau, se reserrera suivant la force et le nombre de vos souhaits»[8].
Современный пример автора, который переводит время в пространство – это В. Г. Зебальд, герои которого (если их вообще так можно назвать) бродят и дрейфуют подобно современным Уэверлеям по плоскости восстановленной, но при этом «мнимой», послевоенной Европы[9]. Для них, как и для Уэверли, только при попадании в определенное место история и обретает реальность. Зебальд описывает работу своего коллеги Петера Вайса как «паломничество по засушливым склонам нашей культуры и современной истории в компании pavor nocturnis[10], ночного кошмара, давящего ужасающей тяжестью идеологического балласта» [11](исключая тот факт, что персонажи Зебальда путешествую с рюкзаком – настолько маленьким, чтобы хранить хоть какой-нибудь идеологический балласт), что может стать хорошей характеристикой его (Зебальда – прим. пер.) собственного искусства. Герои Колец Сатурна и Головокружения переживают тревогу (ужас?) истории Европы XX-го века в тех местах, которые они посещают, и благодаря этим местам, мы, читатели, обнаруживаем и с их пробуждением мы, читатели, возвращаемся в историю, которую мы сами себе некогда сотворили.
Проект Зебальда по переводу времени в пространство, возможно, самый впечатляющим образом реализован в Аустерлице – книге, в которой история Жака Аустерлица спланирована как путешествие через форт Бреендонк, Лландуйн, Прагу, Терезиенштадт и Париж. Поворотным моментом этого путешествия происходит в женской комнате ожидания на станции Ливерпуль-стрит в Лондоне, где  «уже как пятьдесят лет» назад Аустерлиц был передан в руки приёмным родителям и где, фигурально выражаясь, он себя теперь передавал в руки настоящих родителей, которых он никогда не знал. Отправление в путешествие по жизни без памяти превратиться в возвращение по памяти без жизни. «Я чувствовал, что комната ожидания, где я стоял, будто ослепленный, объяла все часы моей прошлой жизни, все спрятанные и подавленные страхи и желания, которые я когда-либо питал, как будто белый и черный узор из бриллиантов на каменных плитах под моими ногами были подмостками, на которых будет сыгран финал, и они покрывали всю поверхность времени»[12]. Начав с прустинианского ощущения «присутствия» [12] Аустрелиц отправляется в путешествие, которое приводит его к местам, сделавшими его таким, какой он есть.
Характерно, что персонажи Зебальда исследуют эту «плоскость времени» через прогулку. Бесспорно, они используют общественный транспорт, чтобы передвигаться, но в прямой близости к истории они «опускаются» и полагаются на свои ноги. Конечно, как средство передвижения по времени «прогулка», как метод, не покрывает столько пространства как практика историка в сборе идей из книг, в легком прикосновении к вещам, в ироническом нависании над объектами. Но для Зебальда, это как раз и преимущество. Для него «прогулка» влечет за собой эпистемологическое чудо существования, одновременно максимально личное и минимально субъективное. Прогулка – это встреча с ландшафтом в его собственных терминах (и таким образом его освоение), и одновременно завоевание его шаг за шагом всем собственным телом (и таким образом переживая его).  Прогулка определяет не только содержание романов Зебальда, она также обуславливает их форму. Стилистически прогулка гарантирует максимальное присутствие – имеется в виду, что вы представлены in toto в каждой фразе, которую вы пишите, что вы задерживаетесь на том, что даже не представляли себе, и что вы избавляетесь от слов и фраз, которые только лишь звучат хорошо[13].
Но, по истине, безумно блестящая, поэтически точная и впечатывающая попытка перевести время в пространство была предпринята Джамбадистой Вико – Scienza nouva (Основания новой науки). В действительности, эта книга – вовсе даже не «попытка»: метаморфоза Вико из картезианского «землекопа» в аристотелевского «перипатетика»[14] произошла за десятилетия до того, как он засел за написание Scienza nouva. Первая Scienza (1724) родилась в голове Вико достаточно хорошо подготовленной, а в своем последнем, третьем, издании (1744) структура книги построена уже полностью в соответствии с тем, что в ней рассматривается.  Она скрывает свое собственное происхождение и представляет собой упорядоченный склад, в котором хранятся тысячи догадок, открытий, теорий и гипотез. Большинство из этих разложенных по полкам мыслей – об истории, тем не менее, они являются результатом способности Вико «предугадывать» миры прошлого, которые собрал на плоскости настоящего.
Итак, хотя Scienza nouva производит впечатление компендиума об историчности человечества, я не могу согласится с Дональдом Верене, когда тот считает Вико «выше всех философов места, но не времени»[15]. Проще представить эту уникальную топическую философию так, как сам Вико сам сказал о ней. В знаменитом пассаже он описывает свою науку что «она должна быть Рациональной Гражданской Теологией Божественного Проведения….должна быть доказательством исторического факта Проведения…»[16]. Сейчас для Вико «проведение» не значит, что, оставив человека в одиночестве,  Бог предвидел, что будет «историческим фактом». Для нас же, светских, напротив, все это выглядит совсем по-другому: удивителен, но [13] неотвратим тот факт, что каким-то образом история оборвалась именно на том мире, который мы знаем, нежели на другом, отличном[17]. Следовательно, проект Новой науки – это: попытка прощупать «Порядок[18], который был дан совершенно незаметно для людей и часто вопреки их собственным предположениям великому Граду Рода Человеческого»[19].
Самая важная мысль заключается в том, что этот Порядок (который «дан» «великому граду рода человеческого») в действительности представлен в настоящем и, пройдясь, его можно обнаружить в пространстве. Он доступен для осмотра, как Вико говорит, «ведь если даже этот Мир и был создан во времени и по частям, то Порядок, в нем заложенный, всеобщ и вечен»[20]. Но это не только потому, что Вико принимает позицию, что вся история представлена в «местах», которые можно «посетить», что его философия может быть определена топосом. Она топична прежде всего и главным образом потому, что Вико укоренил древний риторический концепт  «топики», расширил его границы, и сделал его рамкой своей новой науки человечности. В риторике «топика» соотносится с «местом», где можно обнаружить аргументы, к системам дискурса, к пространству уместности. Идея топики традиционно включала в себя как возврат, так и хранение – и для Вико в действительности «топика» - это, по меньшей мере, больше «поиск», чем «расстановка».  Следовательно, этот концепт не обладает современной коннотацией «коллекции клише, к которой мы можем прибегнуть, когда мы слишком ленивый, чтобы продумать что-то о себе самих».
Наоборот: Вико в своей Автобиографии определяет топику как «искусство обнаружения во всем того, что есть в нем»[21]. Это искусство, не такое как искусство Зебальда заставлять места, которые он посещает, «говорить» о непроизносимых вещах, которые там произошли. Так, места, с которыми сталкивается Вико «на плоскости настоящего», являются «общими» местами в том смысле, что любой может их посетить, что они открыты для обозрения, что по ним можно пройтись.  Но они не пусты, но заполнены, не мелковаты, но глубоки, не мертвы, но живы. Они – хранилища времени или, возможно, даже лучше – места, где история может овладеть вами. Места, точнее,-  хранилища «присутствия». Мышление не должно там останавливаться, но наоборот должно начинаться.  Для Вико топика – это противоположность картезианского критицизма (который можно описать как «искусство поиска в чем-либо меньшего, что есть в нем») и она опирается, в этом смысле, на invention, на создание принципа как такового.
Inventio можно рассматривать как краеугольный камень Scienza nouva, тем более что Вико сам отважно заявляет, что создание принципа существенно как для уровня референциальности и для уровня реальности. Он заявляет, что те места, которые мы можем посетить на плоскости «настоящего»  вымышлены таким же образом, как мы, перипатетики,  «воображаем» их содержание, чтобы испытать «присутствие».  В своей автобиографии Вико сообщает с характерно скрываемой радостью о [14] своем изобретении принципа изобретения. Говоря о самом себе в третьем лице, он пишет: «Вико наконец-таки готов осознать, что в мире письма еще не было системы настолько продуманной, чтобы привести лучшую философию… к гармонии с филологией, выражающей научную необходимость в обоих своих направлениях, т.е. в двух историях: языка и вещей». И он незамедлительно переходит к утверждению цели  Scienza nouva: «История вещей должна подтверждать историю языков, и тогда в такой системе дружественно будут уживаться максимы мудрецов-Академиков с практической деятельностью Государственных мудрецов»[22].
Итак, топика для Вико – это не только то, что касается исследования плоскости настоящего, но также и как она сделана. В действительности, Вико представляет «свое искусство поиска в чем-либо всего, что в нем есть» движущей силой человеческой эволюции, как двигатель процесса, в котором, как он говорит, orribile bestioni доисторических времен были преобразованы в цивилизованные человеческие существа, которых мы видим на улицах. Таким образом, Вико полностью изменяет традиционный взгляд на то, что мы обязаны нашей культуре за рост, за, например, «непревзойденную мудрость древних». Согласно Вико, Цезарь скорее бы не перешел Рубикон, а поэзия, на его взгляд, не льётся из рога изобилия, но «рождена исключительно из-за бедности языка и необходимости выразиться»[23]. Удивительно в Вико то, что он задерживает свой пытливый взгляд на том озадачивающем факте, что более изощренное может родиться из менее изощренного, что, как он сам себе говорит, наши предки каким-то образом «из своих животных душ вывели форму наших человеческих душ»[24].
Суть новой науки Вико в его гипотезе, что нескончаемый ряд метаморфоз, в котором мы стали теми, кем являемся, приведен в действие топикой. «Топика, - говорит он, - это сила, делающая ум изобретательным»[25]. Топика – это механизм, при помощи которого разум выходит за пределы себя, при помощи которого возникает сознание, при помощи которого, из природы культура приходит в бытие. Именно это и есть то, чем, в конечном счете, является топика Вико: чтобы найти в любом «месте»  «всё, что в нем есть», вы должны найти больше, чем даже можете себе представить в нем. И после обнаружения в нем большего, чем даже представлялось, нельзя представить, что было меньше, чем было обнаружено – сознание изменилось. Но не только сознание изменилось: само место также изменилось. Оно преобразовано в нечто, что даже нельзя было представить, тем не менее, было каким-то образом совсем настоящим в месте, которое уже позади[26].



[1] Советы врачу при психоаналитическом лечении//Фрейд З. Собрание сочинений: сочинения по технике лечения. М., 2008. –С. 170-180.  Народное воображение Фрейд считал глубоким, как бы одержимым прошлым, как у упорного шахтера. Вероятно верно, что Фрейд был одержим прошлым. Я попытался показать в своей работе ‘Forget about it’ то, к чему приведет «пребывание на поверхности».
[2] Процитировано по John Gillis, ‘Memory and Identity. The History of a Relationship’ In: John Gillis (ed.), Commemorations. The Politics of National Identity (Princeton 1994), pp. 1-24, 6.
[3] Как зд.: «любезный читатель, путь наш окончен». См. Скотт В. Уэверли// Собрание сочинений в 8 томах. Том 1. "Правда", Москва, 1990    Перевод: И.А. Лихачев Гл. 72
[4] Гл. 15 Цитата по Вальтер Скотт. Собрание сочинений в 8 томах. Том 1. "Правда", Москва, 1990
   Перевод: И.А. Лихачев
[5] Honoré de Balzac, La Comédie humaine, 12 vols. (Paris:Gallimard, 1976-1981), VI, 1044.
[6] As Balzac designates himself in the Avant-propos of the Comédie humaine. (12 Vols, Paris 1976-1981), I, 11
[7] «То  было  подобие философской  мусорной свалки»  Шагреневая кожа Перевод: Б.Грифцов

[8] Круг ваших дней,  очерченный  этой  кожей, будет сжиматься соответственно силе  и числу  ваших желаний... Шагреневая кожа Перевод: Б.Грифцов

[9] Другие примеры – это книги  Claudio Magris о Дунае and Geert Mak In Europa. Reizen door de twintigste eeuw – они оба образованные, популярные авторы, чьи работы осуждаются учеными, но которые интересуются вопросам по меньшей мере правомерными, применяя методы по меньшей мере интересные, а их аудитория скорее такая, что ее по меньшей мере стоило бы считать такой же серьезной, как и у ученых.
[10] Лат. ночного страха (прим. пер.)
[11] W.G. Sebald, On the Natural History of Destruction (New York, 2004) p. 190.
[12] Austerlitz [2001] (transl. Anthea Bell, Harmondsworth 2001) pp. 192-3
[13] Сравните с тем, что он говорит о ‘scruples of articulation’ в On the Natural History of Destruction,  p 175
[14] Или точнее: от (картезианской) ‘критической философии’ к (риторически вдохновленной) ‘топической философии’. См. Ernesto Grassi, ‘Critical philosophy or topical philosophy? Meditations on the De nostri temporis studiorum ratione’  In: Giorgio Tagliacozzo and Hayden White (eds), Giambattista Vico. An International Symposium (Baltimore 1969) pp. 39-50.
[15] Verene, Vico’s Science of Imagination (Ithaca and London, 1981), p. 183.
[16] Вико Дж. Основания Новой науки об общей природе наций. Киев, 1994. С.114-115.
[17] По этому вопросу моя интерпретация схожа с предложенной Витторио Матью о том, что у Вико божественная истина открывается человеку перевернутой. См. Vittorio Mathieu, ‘Truth as the Mother of History’. In: Giorgio Tagliacozzo and Donald Verene (eds), Giambattista Vico’s Science of Humanity (Baltimore 1976) pp. 113-124.
[18] У Вико в английском переводе используется institutions, что предполагает другую пространственную картину нежели в русском переводе Порядок. Мы попробовали использовать и далее игру слов с местом, поскольку для Руниа она имеет значение.
[19] Вико Дж. Основания Новой науки об общей природе наций. Киев, 1994. С.115.
[20] Ibid.
[21] The Autobiography of Giambattista Vico [1725, 1728, 1731], (translated by Max Fisch and Thomas Bergin, Ithaca and New York 1944) p. 124. See also The New Science p. 166.
 Следует отметить, что в русском переводе двух параграфов, в одном из которых имеется эта цитата, - нет.
[22] Также отсутствует Есть только кусочек: ...Вико пришел к необходимости сделать Филологию научной в
обеих ее частях — истории языков и истории вещей. См. Вико Дж. Основания Новой науки об общей природе наций. Киев, 1994. С.491.
[23] Ibid.
[24] Вико Дж. Основания Новой науки об общей природе наций. Киев, 1994. С. 300-301.
[25] Вико Дж. Основания Новой науки об общей природе наций. Киев, 1994. С.192. Легко сказать (как часто и делали), что Вико учит тому, что вещи могут быть созданы ex nihilo.
[26]Я не стану здесь обсуждать тот тревожный факт, что для Вико это не старые места, которые заключены в новых (диалектически приняты), но новые, которые заключены в старых. В том смысле, что они включают меньше, новые места беднее, чем те, что они заменили. Культура не богатеет раз от раза, а наоборот – беднеет. Это может объяснить чувство утраты, рождающееся с культурными изменениями.

  • 1

Re: источник

Здравствуйте. Этот перевод не был опубликован. Если Вы намерены сослаться, то я думаю, лучше найти в оригинальной статье соответствующее место и сослаться на оригинал.

Очень жаль, что перевод не опулибкован. Конечно, я найду оригинальное издание, но все же было бы неправильно цитировать перевод, не давая автора перевода. Можно было бы процитировать, упоминая, что это неопубликованный перевод. Впрочем, я надеюсь, что за то время, пока готовиться к изданию эта книга, в которой должна быть эта цитата, и этот перевод будет опубликован.
Если это Ваш перевод, пожалуйста, сообщите мне, как правильно сослаться, а когда дело дойдет до публикации книги, я постараюсь не забыть еще раз с Вами связаться.
Если можно, напишите на мейл doctheatre2012@gmail.com

Спасибо

  • 1
?

Log in