Previous Entry Share Next Entry
eelco runia Presence- Элко Руниа Присутствие (гл. 2)
antnis
2. ПРИСУТСТВИЕ. РАЗРЫВНОСТЬ И МЕТОНИМИЯ
Присутствие, по-моему, - это «пребывание в соприкосновении» - буквально или образно – с людьми, вещами, событиями и чувствами, которые делают тебя таким человеком, которым ты являешься. Это шепот, который вдохнул жизнь в то, что стало рутиной и клише – это абсолютно осознанные вещи вместо воспринятых на веру. Под «присутствием» я не имею в виду исполнение желания остановить время и сохранить уважение и честь к тому, чем посчастливилось владеть. Необходимость «присутствия» - это истинная passion du réel – как ее назвал Алэн Бадью[1]. Это желание оказаться во внушающей страх реальности людей, вещей, событий и чувств, соединенных в головокружительном порыве, чтобы испытать тот факт, что потрясающе реальные люди, вещи, события и чувства могут потрясающим образом вдруг перестать существовать.  Художники, которым важно, чтобы их работа была бы настолько захватывающая, насколько это возможно,  стремятся к присутствию. Также делают люди, которые избавляются от условностей, пустоты и поддельности повседневной жизни, чтобы установить или восстановить контакт, как выразился Фихте, с «wirkliches und wahrhaftes Daseyn»[2]. Присутствие – пребывание в контакте с реальностью – это, как я полагаю,  так же фундаментально, как и значение. Если о значении можно сказать, что оно является коннатативной (соозначающей) гранью искусства, сознания, жизни, то присутствие – это денотативная грань. Как значение, так и присутствие прямо противоположны по отношению к другому движению, движению влиться в течение опыта. Но, вновь, сопротивление этому движению, хоть  и искреннее, не должно непременно принять форму борьбы за значение.  Возможно стремление к присутствию или попытка создать,  как в искусстве, прочное и приемлемое пересечение как значения так и присутствия.
За пределами философии истории уже достаточно давно было признано или, по меньшей мере, была реакция на то, что я называю необходимостью присутствия. Есть следы необходимости присутствия и в области истории.  Необходимость присутствия способствовала проекту Пьера Нора: lieux de mémoire, обусловленного большим количеством книг и статей о памятниках, местах поминовения, воспоминаниях и самой памяти (коллективной или иной); и она способствовала выпуску журнала History and Memory. Такое внимание полностью оправдано.  Необходимость в присутствии может быть названа экзистенциальным эквивалентом одной из ключевых проблем [6] в истории и для историографии: проблема непрерывности (континуитета) и разрыва (дисконтинуитета). Это проявление желания объяснить тот факт, что мы, оставаясь одними и теми же, отличаемся от той личности, которой были прежде. Это симптом решимости объяснить тот факт, что наше прошлое – даже безнадежно ушедшее – может быть прочувствовано даже лучше, чем мир, который мы населяем. И хотя как необходимость в присутствии, так и проблема непрерывности (континуитета) и разрыва (дисконтинуитета) остаются неотложными и существенными; философы истории до сих пор воздерживаются от попыток объяснить их, - частично, я полагаю, потому что они заняты «значением» (как тем, что необходимо исследовать, так и тем, чему следует противодействовать), что направляет их на ложный путь, отчасти из-за того, что они не хотят столкнуться с обвинениями в спекуляции, а частично из-за того факта, что у них не было инструментов для этого феномена, который привел их к заключению, что его и вовсе нет.
      В этом эссе мой тезис заключается в том, что концепт метонимии – это удивительно подходящий инструмент, чтобы схватить разрыв (дисконтинуитет)  и необходимость в присутствии. Или, скорее, я полагаю, что исследуя метонимию, можно обнаружить дискурс присутствия, что никак не объясняет разрыв (дисконтинуитет)  в некоем «значении», но отдает ему должное. Традиционный дискурс значения не мог бы сделать этого. Старомодная субстантивная философия истории была приверженцем суггестивного значения через конструирование непрерывности (континуитета), из-за чего репрезентализм разоблачил механику этого процесса и таким образом  деконструировал субстантивные попытки по отношению к значению. Но, к сожалению, разрыв (дисконтинуитет), это не то, что осталось после того, как вы деконструировали  непрерывность (континуитета). Пояснение разрыва (дисконтинуитета) требует обращение главным образом не к  вопросу, как создана непрерывность (континуитета), а как осуществлен разрыв (дисконтинуитет). Я полагаю, что именно здесь троп метонимии может быть полезен. Метонимия может научить нас нечто такому о «механике» разрыва (дисконтинуитета) – как на уровне res gestae (или как Спиноза называл его ordo et connexio rerum), так и на уровне historia rerum  gestarum (у Спинозы ordo et connexio idearum)[3]. Метонимия – троп, как я поясню позднее, «присутствия в отсутствии», который освещает нечто по внешнему виду странное, но, в действительности, очень распространенное, феномен нашей способности «удивить самих себя». Мой тезис в том, выражаясь несколько парадоксально, что метонимия – это метафора разрыва (дисконтинуитета). Или, скорее, что метонимия это метафора переплетения непрерывности (континуитета) и разрыва (дисконтинуитета). Тогда как репрезентационализм дал нам беспрецедентную догадку о том, как создается непрерывность (континуитет), а метонимия может объяснить необузданную способность людей неожиданно удивляться самим себе.
Именно это есть то, как можно было бы лучшим образом постигнуть, по моему мнению, разрыв (дисконтинуитет): через наше удивление самим себе[4]. Я вынужден буду позднее уделить больше внимания этому редкому концепту разрыва (дисконтинуитета),  но сейчас я бы хотел представить здесь с этой точки зрения два его характерные черты. Первая - весьма очевидная, что люди могут удивиться сами себе из-за своих слов также как от своих действий. Иначе говоря: их способность «удивить самих себя» действует как на уровне ordo et connexio rerum, так и на уровне ordo et connexio idearum. Моя вторая характерная черта – это нечто менее очевидное, что на обоих уровнях удивление может быть как пассивным, так и активным. Или, говоря более протокольным языком, человеческая способность [7] удивляться самим себе проявляется в двух модальностях: ретроактивной (касающейся прошлого) и проактивной (упреждающей). Люди могут как (пассивно) позволить самим себе быть ошеломленными тем, что было написано или сделано до этого, так и (активно) ошеломить (потрясти) то, что было сделано до этого, свежими словами или действиями.
Бренд разрыва (дисконтинуитета), с которым историки более-менее знакомы, есть производное от «проактивного» динамизма исторических деятелей. Это относится к тому факту, что каждый раз сейчас и тогда мы, как исторические деятели, предаемся порыву сотворить какую-нибудь маленькую милую историю, убежать и натолкнуться на terra incognita[5]. Это включает (наряду со многими, многими примерами) не только падение Берлинской стены,  но также решение Леопольда II цивилизовать Конго, но и решимость Джорджа Буша принести «свободу и демократию» на Ближний Восток. По меньшей мере, интересен феномен, что (на уровне ordo et connexio idearum) как историки мы тоже можем «проактивно» убежать – в этом случае речь идет о методах, книгах или догадках, о которых мы даже не мечтали. В обоих случаях мы находим самих себя в ситуациях, которые мы и не могли бы предугадать, которые вдобавок несомненно реальны и поражают своим оживляющим присутствием  – ситуации, которые ставят нас перед задачей «схватить» при помощи истории или взгляда на историю, которую мы сами каким-то образом создали.
Несмотря на повсеместное существование проактивной формы разрыва (дисконтинуитета) для философов истории ретроактивные формы разрыва (дисконтинуитета)  возможно самые притягательные. На уровне ordo et connexio rerum ретроактивный дисконтинуитет случается, когда нами «овладевает история», и мы начинаем – регрессивно – делать такие вещи, которые оказываются странными по отношению к нашей идентичности. Это некий вид исторического навящевого повторения – как, например, в постройке Израилем стены от палестинцев, и навязчивость (со стороны американцев) использовать тюрьму Саддама Хусейна Абу Граиб для тех же самых вещей, которые они сами намеривались уничтожить на корню, когда вторглись в Ирак. И последнее в ряду, но не по значимости, существует ретроактивный разрыв (дисконтинуитет) на уровне ordo et connexio idearum. Это необычное многообразие разрыва (дисконтинуитета) включает все случаи, когда мы, как субъекты, ошеломлены присутствием прошлого – как в Sehnsucht и ностальгия, как в «историческом чувстве» Йохана Хёзинга, как в том, что Франк Анкерсмит называет «возвышенный исторический опыт»[6], и, наконец, в невероятных случаях, когда наш объект контролирует и становится прототипом для истории, которые мы, историки, пишем[7].
В этом эссе я постараюсь объяснить разрыв (дисконтинуитет) через обращение к вопрос о том, как мы удивляемся самим себе, как мы – как историки, так и исторические деятели, - относимся к невообразимым и тревожащими нас историческим или репрезентативным faits accomplis[8]. Я не предлагаю вернуться к старомодной и бессознательной «спекуляции». Современная философия истории объясняет разрыв (дисконтинуитет) не через большую включенность, большее творчество и большую «спекулятивность» на одном и том же уровне (как делали Шпенглер и Тойнби), но через работу с [8] фактом, что, как предлагает мое определение, разрыв (дисконтинуитет)  - это вопрос различных уровней. Чтобы «удивить нас самих», нужно быть на двух уровнях. Или чтобы выразить это менее графически: вы можете только тогда удивиться себе, когда вы существуете в двух плоскостях, а также если соединение между этими плоскостями практически скрыто и непрозрачно.  Так как в истории нет эквивалента для того, чем для индивидуальности является абсолютный разрыв (дисконтинуитет)  через смерть, исторический разрыв (дисконтинуитет)  всегда  (я бы не сказал относительно), но непоправимо граничит  с непрерывностью (континуитетом). Как только вы попробуете решить загадку разрыва (дисконтинуитета), изучая его в изоляции, тут же этот феномен либо исчезает, либо превращается в несъедобное золото непрерывности (континуитета)[9].






[1] См. Alain Badiou, Petit manuel d’inesthétique (Paris 1998)
[2] Действительным и подлинным бытием (прим. пер.)
[3] Спиноза Б. Этика//Избранные произведения. Т. 1. М., 1957 II,7 –С. 407-408.
[4] См. Enid Balint, ‘Surprisability’. In: Enid Balint et. al (Eds):  The Doctor, the Patient and the Group (London & New York 1993) pp 73-81
[5] Выяснение, как отсутствие непрерывности осуществлено и  установление метаисторической перспективы в которой начало было не словом, но делом, - это именно то, чем Рик Петерс и я пробуем заниматься в рамках проекта ‘Committing History’ в университете Гронингена.
[6] Франклин Р. Анкерсмит Возвышенный исторический опыт. –М.: Издательство «Европа», 2007. –612 с.
[7] Пример такого феномена в том, как голландская исследовательская группа расследовала резьню в Сребренице и воспроизводила ее. См. Мою работу ”Forget about it”: Parallel processing in the Srebrenica-report’ History and Theory 43 (2004)
[8] Свершившимся фактам (прим. пер.)
[9] И действительно, поскольку он создает порядок, сама по себе дихотомия разрыва и непрерывности – это домен непрерывности.

?

Log in

No account? Create an account